078 – Как интересно рассказать историю? (Александр Фарсайт)

В гостях у меня театральный режиссёр Александр Форсайт. Мы разобрали его путь от диплома психолога до магистратуры Щукинского училища и поговорили о том, почему дельных режиссёров сразу после школы почти не бывает. Дальше полезли внутрь ремесла и обсудили, что такое предлагаемые обстоятельства, почему идея важнее сюжета, зачем режиссёру событийный ряд и как на самом деле складывается собственный стиль. Отдельно зашли в его научную работу про новые религиозные движения и в то, как секты и политика используют ровно те же приёмы, что и театр. Получился разговор про сторителлинг, вдохновение и про то, что режиссурой можно заниматься, даже если ты ни разу не выходил на сцену.

Режиссёром становится тот, кто накопил истории

Александр уверен, что почти не бывает дельных режиссёров, которые приходят в профессию сразу после школы. Обычно человека сначала заносит куда-то не в ту сферу, он набирает фактуру, копит в загашнике огромную базу ситуаций, и только потом ему становится о чём рассказывать. Отсюда и разный режиссёрский почерк, ведь если бы режиссёров штамповали так же, как актёров, у нас были бы просто режиссёрские школы по аналогии с актёрскими. По его логике, если ты собрал много историй и умеешь вытаскивать опыт из других людей, ты уже режиссёр, просто не театральный и не киношный. Мне это здорово сняло синдром самозванца, потому что я как раз мучился вопросом, имею ли право так себя называть после одной документалки.

Из психотерапевта в студенты Щукинского училища

Первое законченное образование у Александра психологическое, он практиковал и нескольких человек ведёт до сих пор, хотя новых уже не берёт из-за другого ритма работы. В театр его тянуло давно, но идти на режиссуру сразу после школы он считал глупостью, а на актёра не хотел. Когда появилась возможность бесплатно поступить в магистратуру, он решил просто дать шансу случиться, хотя мест было мало и ему честно советовали не тратить время. Первые полгода в училище он называет самым психотравмирующим опытом в своей жизни, потому что всё, что ты приносишь, разносят в пух, и иногда стыдно даже объяснять свою задумку. Педагоги ничего не разжёвывали и довольно быстро дали понять, что этому нельзя научить, но можно научиться.

Предлагаемые обстоятельства объясняются через горячий чай

Александр говорит, что предлагаемые обстоятельства по определению понять невозможно, хуже только художественный образ. Поэтому он объясняет проще некуда, что это вообще всё, что происходит в пьесе или прямо сейчас между двумя людьми. Горячий чай на столе тоже предлагаемое обстоятельство, и мастерство актёра в том, чтобы пить холодную воду так, будто она обжигает. Если тебе не поверили, значит, ты обстоятельство не присвоил и сам в него не поверил. И тут же он добавляет, что этим дело не ограничивается, потому что эпоха, власть и недавние выборы работают точно так же и меняют интонацию всего разговора.

Свечи продиктовали структуру шекспировской пьесы

Тут Александр выдал факт, который меня прямо зацепил. Пьесы Шекспира разделены на пять актов примерно одинакового размера, потому что догорали свечи, а спектакль нельзя поставить на паузу в произвольный момент. Структуру продумывали так, чтобы смена свечей совпадала с выходом истории на новый уровень. Получается, свечи диктовали драматургию, а драматургия в итоге продиктовала весь театр. Свет для него вообще играет не меньше, чем актёры, и в театре это не менее важно, чем в кино.

Пьесу про болезнь спасла срочная читка

Александр много лет любил пьесу Карела Чапека Белая болезнь и протаскивал её через все учебные задания, за что уже стоял всем поперёк горла. Он вёл её к дипломному спектаклю и обзванивал провинциальные театры, рассылая свою режиссёрскую экспликацию. На его глазах ответы превращались из неактуально и неинтересно в ничего себе, что это такое, но план везде был уже свёрстан. Он понял, что вот-вот всё закроют, и за один день собрал труппу театра школы современной пьесы, чтобы сделать читку и задокументировать её на несколько камер, две следящие и одну статическую. Дальше был локдаун, так что спектакль под названием Зараза существует только в цифровом виде, а сама тема, по его словам, людей уже измучила.

Идея важнее сюжета и мастерства рассказчика

Для Александра режиссёр это прежде всего рассказчик, и главное у него сверхзадача, то есть то, что он хочет сказать миру. Сюжет как таковой он ставит ниже, потому что простецкой историей можно, как фантиком, обернуть конфету своей мысли. Его аргумент простой. Сюжет Гамлета знают все наизусть, но спектакль может оказаться свежим и интересным, потому что всё закручивается вокруг новой идеи. Если после чтения пьесы у тебя не зародилась острая идея, текст останется сухим и вторичным, как бы ловко ты ни жонглировал словами.

Секты и политика работают по законам театра

Александр аспирант и пишет диссертацию по философии религии, изучая паттерны возникновения новых религиозных движений. Его вывод в том, что успешные культы применяют ровно те же режиссёрские приёмы, которым учат в театральном, и работают как огромный иммерсивный спектакль, где зрители постепенно становятся актёрами. Как пример он приводит саентологию, отмечая, что её основатель был писателем-фантастом и умел создавать миры. Политику к сектам он не относит, но к театру относит без исключений, и уверен, что политтехнологи всё это изучили досконально. Только театр этот он называет тухлым, потому что в нём нет никакой идеи, а спор двух ряженых, поделивших между собой платформы, смотреть неинтересно.

Событийный ряд держит зрителя десять часов

Когда я спросил про структуру, Александр признался, что раньше много о ней думал, а потом перестал, потому что начал считывать эмоции зрителя заранее. Опору он держит не на герое, а на событийном ряде, ведь есть отличные истории, где герой вообще не меняется, как Швейк. Событие он определяет как горячий конфликтный факт, который прямо или косвенно меняет жизнь всех занятых в этом куске пьесы, и если оно касается всех действующих лиц, оно автоматически касается и зрителя. В доказательство он вспомнил спектакль Берег утопии по Стоппарду, который шёл около десяти часов с пятью антрактами, и на который он ходил дважды. Скучать там некогда именно из-за событий мирового масштаба, а главный герой по ходу дела успевает смениться несколько раз.

Художнику не обязательно быть голодным

Старую формулу про голодного художника Александр предлагает считать опровергнутой, хотя по инерции с ней хочется согласиться. Он тут же вспоминает Михалкова из очень благополучной семьи и Панфилова, успешного комсомольского функционера, чей фильм Начало он считает способным разодрать душу в клочья. То есть голодными они не были, а сделали сильные вещи. Мы сошлись на том, что источник бывает внешний и внутренний. У кого-то трудности лежат на поверхности, а у кого-то нет никаких внешних бед, зато внутри достаточно противоречий, чтобы породить конфликт. Сам он за яркими впечатлениями охотится осознанно, но называть это трудностями отказывается наотрез.

Стиль собирается из чужих находок

Александр обожает фразу Мольера про то, что он берёт своё добро там, где его находит, и не стесняется признаваться, что постоянно ворует из книг. Он напоминает, что Высоцкий вставлял в песни прямые отсылки к Бабелю и не собирался от этого открещиваться. Стиль для него это почерк, который ты вырабатываешь, просто стараясь писать ровнее, а не перерисовывая чужую рукопись. Он вспомнил, как Малевич заставлял студентов писать в манере разных эпох и только после этого разрешал делать что угодно. Мы сошлись на том, что крайности одинаково плохи, и настоящий стиль рождается в движении от одного чужого влияния к другому, потому что этот путь никто, кроме тебя, не пройдёт так же.